Альба — «белая». Альба — «рассвет».
Альба крещена в католическом храме, посещает мессы, держась за материнскую руку, читает по складам Новый Завет, пока братья бесятся во дворе, пьет молоко из большой керамической чашки с узором лилий. Альба девочка, она младшая, ее берегут, она отрада отца, серьезная не по годам, и вспыльчивая, как любая сицилийка. Ее семья берет свои истоки из мафиозных кланов, ее семья занимается контрабандой — зелий ли, оружия ли, все едино, магглам или волшебникам, совмещая оба мира, стремясь наверх. Чистая кровь — почти что важно, почти ценность, но забывать про истоки грешно, если это приносит доход. Большой семье нужно много денег, руки непременно запачкаются, но не у девочки, Альба в белом платье идет к первому причастию, давно зная, что ее семья — ересь, волшебники, и сама она тоже волшебница, ладошкой оживляя поникшие цветы, и мама плачет. От радости, конечно, от радости. Летом в Афинах весело, легко, британская бабушка учит своему языку, языки смешиваются в голове, порождая причудливый хоровод смыслов. Они все говорят так, смеются, подначивают друг друга, все с раскрытыми ртами слушают о могущественных чародеях прошлого, конечно же, намереваясь их превзойти в детской своей всесильности. Ей тоже скоро настает черед собирать чемодан, ехать в Пиренеи, зеркало окрашивается лазурью и серебром. У нее впереди так много неизведанного, что холодеют кончики пальцев, уже перепачканные чернилами.

Альба — странная.
Альба всегда под защитой братьев и кузенов, которых в школе не менее десятка. Глас рассудка для банды наглых подростков, когда ни один преподаватель не сомневается, что кто-то из Маркетти замешан в очередном инциденте, и даже уже не имеет значения, кто именно, накажут все равно всех. На всякий случай. Она не плачет над мертвыми птенцами и мышатами, препарирует их с интересом, шутит по-черному, шепчет порой «тебя никогда не найдут», если обидели, не жалуется и смотрит поверх книги темными глазами. Альба отличница, четко знающая, чего она хочет, часами просиживает в библиотеке, пишет бессчетное количество писем в разные уголки Италии и Греции, пьет крепкий кофе на ночь и видит яркие сны. Школа — прекрасна, а новые люди интересны, хочется запустить в них руку по локоть и понять, из чего они сотканы, чем живут и дышат. Она слушает, внимательно слушает, вставляет комментарии, не выносит оценочных суждений. Ее почему-то считают отличной подругой, может, потому, что не перебивает, лишь задает вопросы в правильных местах. Альба дотошная, у нее списывают, не таясь, в зельях и трансфигурации ей нет равных, а еще в игре на фортепиано, нехарактерно хрипловатый для подростка голос выводит баллады, не забывая о псалмах. Бабушка говорит — английская академия лучше, даст тебе больше, если ты хочешь блистать, я все устрою. Альба подает документы и бесконечно долго — пару недель — ждет ответа. Чтобы снова пытаться собрать всю свою жизнь в один чемодан.

Альба — чужестранка.
Альба говорит с акцентом, пишет стенографией, проводит долгие часы в госпитале и мертвыми интересуется больше, чем живыми. Потому что в морге тихо, наконец-то тихо, невиданная роскошь для девочки из большой дружной семьи, даже если порой хочется их всех прибить. Она носит скальпель в кармане, шелестит пергаментами, пьет бренди и делит ночные смены с другими такими же стажерами, держась лишь на энтузиазме и будущих свершениях. Не пугается открытых переломов, не блюет от гнойных ран, говоря лишь «разберемся». Выписные эпикризы заполнены каллиграфическим почерком, поменяться — всегда пожалуйста, мы так гордимся тобой, доченька, в семье обязательно должны быть целители. Альба ухмыляется, отвечая на письма, выдыхает горький дым сигарет, перебирает мелкие косточки: os lunatum, ossa metatarsi, digitus anularis. Через четыре года получает статус младшего целителя, но уезжает в Грецию тут же — в Британии нет нужной стажировки, в Британии иначе относятся к трупам. Семья, конечно, способствует, ты хочешь учиться — учись, девочка, хоть и специальность ты выбрала не женскую, к чему бы это. Три года проносятся калейдоскопом чужой боли и равнодушия. Сгорает в магическом пламени дядя — она представляет интересы наследования. Попадается на распространении запрещенных веществ кузен — конечно, она поможет подменить улики, на это смотрят сквозь пальцы в насквозь коррумпированном аврорате. Вот только работать ей не дадут, подряжая под дела семьи, под мелкие травмы, под ложь и дрязги. Она возвращается в Британию и с облегчением вдыхает холодный воздух.

Альба — надежная.
Альба не целитель от бога, скорее, от дьявола, та, что изучает ошибки других, отмечает в отчетах, вбивая гвозди в крышку чужих гробов. Но если нужно, прикроет, закроет глаза — у мертвых они уже закрыты, им все равно, что тело вспорото от яремной впадины до паха и сшито аккуратными стежками. Всегда можно договориться, остаться друзьями, перекинуться слухами, ты мне, а я тебе. У тел и вовсе может не быть конечностей, тело может быть изувечено травмами или проклятиями, новые стажеры зеленеют у прозекторского стола, изучая детали, она просто проникновенно глядит в глаза, спрашивая «а как ты собираешься работать». Альба живет здесь год за годом, упиваясь иллюзорной свободой, получает гражданство, а с ним и доступ к криминальным трупам, к вопросам юрисдикции аврората, улыбается парням в форме, спрашивает в курилке, что нового, любопытно ведь. Хлопает ресничками, поправляет на груди тонкую форменную мантию, мне просто интересно, ужас-то какой, зайдите за бумагами в понедельник, я очень постараюсь успеть. Конечно, успеет, иначе и быть не может. Смеется над приевшейся шуткой — Альба на Альбионе, пьет красное вино, задумчиво оглаживая ножку бокала, но они, все эти парни — не то. Не те. Тот, кто в сердце, приходит в зеленых всполохах летучего пороха, слушает с интересом, а потом просит вдруг не просто спустить на тормозах несущественные глупости, а совершить должностное преступление, подлог. Для девушки ее происхождения подобные просьбы — не в новинку, она привыкла помогать семье. А когда просит именно он, Альба не спрашивает, зачем, просто делает, подсовывает на подпись, безмятежно улыбаясь, и вот уже смерть Минчума — правда всего лишь самоубийство, расследовать нечего. Жаль, грех, но так бывает.

Альба — соучастница.
Альба устраивает скандал в лучших традициях родины, поняв, наконец, что значит странная отметина на его руке, кричит «ты меня использовал». Но назад хода нет, и ей ли вообще заикаться о преступлениях, если собственная семья — замарана по уши. Просто принимает новую реальность, в конце концов, она честно работает, она никогда не подводила, и от работы своей не откажется под страхом смертной казни, потому что чужие смерти — ее жизнь. Она кажется занятой работой так, что в ней нет места ничему другому. Мама говорит «в твоем возрасте я уже носила тебя», Альба закатывает глаза, огрызается «сама разберусь» — держась подальше от бабули и ее трости, которой лупит с детства всех без разбора внуков. Только трость, никогда магия, синьора Маркетти не садистка ведь, просто этот выводок нужно воспитывать, чтобы выросли приличными людьми. Они приличные люди, но и неприличные тоже, просто уровень требований разный: братьям дозволено проворачивать преступные схемы, ей позорно быть не замужем в двадцать восемь. Братья за нее порвут, но не знают, кого, Альба не распространяется, а на предложения вернуться домой, в безопасность, говорит — не хочу. У нее есть теперь причины так говорить. Но если ты дашь заднюю — тебя никогда не найдут, Нотт.