Альциона поджала тонкие губы. Ее взгляд, острый и безжалостный, как лезвие хирургического скальпеля, медленно скользнул по его обнаженному торсу, безошибочно цепляясь за багровые полумесяцы, оставленные ногтями Иветт. Итан почти физически ощутил, как эти следы вспыхнули фантомным огнем под ее холодным взором, выдавая каждый стон, каждый дикий толчок их минувшей ночи. В ее глазах читался не просто упрек, а презрительное осознание того факта, что ее внук опустился до связей, оставляющих столь вульгарные отметины.
— Тебе бы не помешало избавится от этого, Итан, — процедила бабушка, и в ее голосе явственно ощущался лед. — Если ты, конечно, не планируешь встречать гостей в таком диком виде. Надеюсь, местные девицы стоят того, чтобы ты терял остатки благопристойности.
Местные девицы. Итан едва не высказался вслух. Слава богу, ее снобизм сработал ему на руку — Альционе и в голову не могло прийти, что эта «девица» прямо сейчас, в паре метров от них, отчаянно пытается стереть с себя запах ее родного брата.
— Молодость, бабушка. Ничего не могу с собой поделать, — парировал он, заставляя себя хмыкнуть. Эта ленивая, извиняющаяся полуулыбка стоила ему колоссальных усилий, пока адреналин свинцом тек по венам. Он мягко, но непреклонно положил большие ладони на спины обеих женщин, оттесняя их от опасной черты, создавая собой непреодолимый барьер между ними и коридором. — Идемте вниз. Вы обе прибыли так рано, а я готов убить за чашку крепкого кофе. Оставим Кнопку в покое, пусть поспит хотя бы до девяти. Сюрприз сюрпризом, но это все-таки ее день.
Эларис, к его огромному облегчению, легко поддалась на этот физический и словесный маневр, даже если бросила слегка удивленный взгляд на сына. Конечно, он же не называл Иветт Кнопкой уже много лет. Браво, минус тридцать очков Хаффлпаффу за невнимательность мистера Фоули. И все же, оказавшись в родной стихии забот и праздников, мать переключилась мгновенно, поправляя идеальную укладку и ступая на ступеньку ниже.
— Ты прав, милый, — ее голос зазвучал мягче, наполнившись привычными материнскими хлопотами. — К тому же, нам нужно проверить, как там справляются домовики с тортом. Я привезла свечи из Парижа, которые она так хотела, и нужно убедиться, что все будет идеально…
Итан шел следом, загораживая широкими плечами лестничный пролет. Его спина была напряжена до предела, словно натянутая тетива, готовая лопнуть в любую секунду. С каждым шагом вниз по дубовым ступеням он молился всем известным богам, чтобы Иветт успела. Чтобы не оставила на ковре кружевное белье. Чтобы не вышла в коридор, сонная, теплая и пахнущая им. Тишина наверху казалась оглушительной, густой, и он готов был поклясться, что слышит, как бьется его собственное сердце где-то в районе горла.
Внизу, в просторной, залитой ярким утренним солнцем кухне, все дышало благополучием. Пахло ванилью, свежей выпечкой и дорогим парфюмом — этот удушающий, кристально чистый запах правильного семейного гнезда казался Итану почти тошнотворным на контрасте с мускусным, влажным ароматом страсти, который все еще стоял у него в носоглотке. Он схватился за медную турку так, словно это был спасательный круг. Грохот посуды, шум льющейся воды, подчеркнуто громкий голос, которым он начал расспрашивать Эларис о делах дома — он отчаянно создавал шумовую завесу, звуковой щит, за которым его сестра могла спрятать свою панику и свои следы.
Альциона опустилась на диван, сложив сухие руки на коленях, и ее молчание сверлило Итану спину хуже любых слов. Он насыпал кофе, едва не просыпав половину на мраморную столешницу, когда где-то в стенах старого дома приглушенно загудели трубы.
Легкие Итана со свистом выпустили воздух, который он, казалось, задерживал целую вечность. Ледяные тиски, сжимавшие ребра, немного ослабли. Угроза миновала. Он обернулся к женщинам, опираясь бедром о столешницу, и уже более искренне улыбнулся, готовясь отыграть роль гостеприимного хозяина ровно до того момента, пока наверху не хлопнула дверь.
Звонкий, переливающийся искренней радостью голос ударил по натянутым нервам Итана не хуже электрического разряда. Он замер у кухонного острова, вцепившись побелевшими пальцами в край столешницы, и наблюдал, как Иветт вплывает в гостиную. Легкая, свежая, сияющая. Ни единого следа той первобытной, ненасытной женщины, которая всего пару часов назад срывала голос, задыхаясь от наслаждения в его руках. Ее «Мамочка! Бабуля!» прозвучало так кристально чисто, что Итану на долю секунды показалось, будто он сходит с ума, а все минувшие ночи были лишь плодом его воспаленного, больного воображения.
Он смотрел, как Альциона, чье строгое лицо мгновенно смягчилось, сгребает внучку в объятия, повторяя свою извечную шутку про пару дюймов. Смотрел, как Иветт ластится к ним — идеальная фарфоровая кукла в легком летнем платье, благоухающая цветочным мылом и абсолютной невинностью. Но Итан знал, что скрывается под этой маскировкой. Он все еще отчетливо чувствовал солоноватый вкус ее кожи на своем языке, а мышечная память хранила влажный жар ее тела. Этот колоссальный контраст между их порочной тайной и разворачивающейся семейной идиллией вызывал в нем странное, тягучее головокружение, замешанное на темном восхищении. Она лгала так же искусно, как и отдавалась.
— Шел бы ты оделся, а не смущал девочку, — голос бабушки разрезал патоку утреннего умиротворения, возвращая его в реальность.
Итан медленно перевел взгляд на сестру. Иветт послушно опустила глаза в пол, отворачиваясь, как и подобает смущенной, благочестивой леди при виде полуголого мужчины. Но в неуловимом изгибе ее шеи, в том, как едва заметно дрогнули уголки ее губ, пряча лукавую ухмылку, он прочел абсолютную, неприкрытую насмешку. Маленькая дьяволица. Она издевалась над ним. Она упивалась этим спектаклем, прекрасно зная, что именно ее пальцы расписали его спину так, словно он побывал в клетке с рысью.
Глухое, собственническое желание вновь шевельнулось внизу живота, смешиваясь с мрачным, почти истерическим весельем. Ему стоило титанических усилий не рассмеяться в голос, прямо в осуждающее, аристократическое лицо Альционы, и не заявить, что эту самую «девочку» совершенно не смущал его вид, когда она сидела на нем верхом.
— И правда, бабушка, — ровным, хрипловатым со сна голосом отозвался он, заставляя себя отлепиться от столешницы. — А то вдруг еще она упадет в обморок от такой откровенности.
Он не стал дожидаться ответа, развернулся и неспешно направился к лестнице, чувствуя, как саднит расцарапанная кожа при каждом движении. Спину жгло от перекрестных взглядов матери и бабушки, но стоило ему миновать пролет и скрыться из виду, как напускная ленивая грация испарилась. Итан начал перешагивать через две ступеньки, чувствуя, как адреналиновый кураж резко отступает, оставляя после себя тяжелую пустоту и легкий тремор в руках. Этот утренний фарс выматывал сильнее, чем самая грязная работа в питомнике. Оказавшись на втором этаже, он даже не взглянул в сторону своей спальни, где воздух все еще был пропитан их общим грехом, и скрылся в спасительной прохладе ванной комнаты, плотно закрыв за собой дверь.
Холодная вода, плеснувшаяся в лицо, лишь на мгновение смыла липкий осадок паники, но не смогла остудить кровь, которая все еще тяжело и гулко пульсировала в висках. Итан смотрел на свое отражение в зеркале ванной: темные круги под глазами, жесткая линия сжатой челюсти и этот предательский, лихорадочный блеск в зрачках, который выдавал его с головой. Он натянул чистую рубашку, застегивая пуговицы негнущимися пальцами. Грубая ткань мазнула по лопаткам, и царапины — ее метки, оставленные в порыве абсолютной, животной откровенности, — отозвались острой, саднящей болью. Эта боль была как тайный якорь, напоминающий о том, что все произошедшее ночью и ночи до нее не было липким, душным миражом.
Когда он начал спускаться по лестнице, каждый его шаг казался ему оглушительно громким в этой звенящей утренней тишине дома, внезапно наполнившегося чужим присутствием. Июльское солнце, безжалостное и слепящее, пробивалось сквозь высокие окна, выхватывая танцующие пылинки в воздухе и заливая гостиную безмятежным золотым светом. Эта идиллическая картина резала глаза. Воздух внизу казался тяжелым, пропитанным ароматом свежезаваренного чая, сдобы и знакомых, дорогих духов матери с нотками бергамота, которые безжалостно вытесняли их собственный, интимный запах, все еще стоявший у Итана в легких.
Он замер на нижней ступеньке, окидывая взглядом гостиную. Иветт сидела на противоположном конце дивана, вжавшись в обивку, словно между ними пролегала не пара ярдов персидского ковра, а непреодолимая пропасть. Легкое летнее платье, безупречная осанка, ни одного синяка на мраморной коже. Итан почувствовал, как внутри поднимается темная, почти хищная волна восхищения, смешанного с глухим раздражением. Она была великолепна в своем лицемерии. Идеальная дочь, невинная леди, спрятавшая дикую кошку, которая всего пару часов назад кричала в его подушку, под маской благопристойности.
— Я его почти не вижу, на самом деле, — ее голос, ровный и небрежный, долетел до него, а потом он услышал удаляющиеся шаги, когда Иветт упорхнула на кухню, раздавая указания домовику.
Итан едва заметно стиснул зубы, чтобы не выдать кривую, циничную усмешку. Почти не видишь. Конечно, Кнопка. Только чувствуешь кожей, впитываешь до последней капли, сжимаешь в объятиях так, что остаются синяки. Эта ложь, произнесенная с такой ангельской непринужденностью, была самой изощренной прелюдией, которую он когда-либо видел.
Он шагнул в гостиную, чувствуя на себе перекрестный огонь взглядов. Эларис скользнула по нему внимательным, изучающим взором, в котором читалась вечная материнская тревога, смешанная с попыткой найти изъяны. Но хуже был взгляд Альционы. Бабушка сидела на диване прямо, как аристократка на приеме, опираясь сухими пальцами на подлокотники. В ее выцветших, но все еще пронзительных глазах мерцало подозрение, от которого по спине Итана пробежал холодок.
— Наконец-то ты соблаговолил привести себя в вид, подобающий наследнику, а не конюху, — сухо обронила Альциона, пригубив чай из тонкой фарфоровой чашки.
— Доброе утро еще раз, бабушка, — ровным, почти ленивым тоном отозвался он, подходя к столу и наливая себе кофе, которое начал себе заваривать ранее. Черный, без сахара. Ему нужна была горечь, чтобы проснуться окончательно.
Итан опустился на диван и сделал глоток, его взгляд поверх края чашки скользнул к Иветт, вернувшейся из кухни. Она села так далеко, как только могла, всем своим видом демонстрируя полную отстраненность. Он принял правила этой игры. Его лицо превратилось в непроницаемую маску уставшего, занятого делом старшего брата.
— Мама, отец уже в питомнике? Я думал, он захочет сначала позавтракать с именинницей.
— Твой отец, как ребенок, Итан, ты же знаешь, — Эларис мягко вздохнула, поправляя идеальную складку на юбке. — Ему не терпелось взглянуть на новых лошадей. И, признаться, я рада, что Иветт нашла себе здесь хоть какое-то безопасное развлечение, вроде этого жеребенка, Игниса. Это куда лучше, чем если бы она бродила без дела. Как тогда.
— У меня много работы с питомником, мама. Мне не до развлечений, — Итан произнес это гладко, как заученный сценарий, но не удержался и бросил короткий, темный взгляд на сестру. В этом взгляде было все: обещание, угроза, воспоминание о том, как она выгибалась под ним этой ночью, пока он развлекал ее.
Он поставил чашку на блюдце с тихим фарфоровым стуком, который в этой напряженной тишине прозвучал как выстрел. Воздух в комнате казался ему вязким, словно патока, и он задыхался в этом театре абсурда. Ему нужно было уйти, пока он не сорвался, пока не подошел к этому дивану и не стер с лица Иветт это выражение вежливой непричастности единственно верным способом.
— Я пойду найду отца. У нас проблемы с поставкой кормов, нужно обсудить это до того, как мы начнем праздновать, — Итан развернулся к выходу, чувствуя, как влажная от пота ткань рубашки трется о расцарапанную спину. — Еще раз с днем рождения, Иветт. Постарайся не умереть от скуки до вечера.
Он вышел на крыльцо, и горячий, сухой ветер ударил ему в лицо, принося с собой запахи разогретой земли и хвои. Итан глубоко вдохнул, пытаясь вытеснить из легких аромат духов матери и сладковатый запах лжи, повисший в гостиной. Спектакль только начался, и до вечера им обоим придется ходить по острию ножа, балансируя над пропастью, в которую они сами же радостно шагнули.
Солнце уже начинало припекать, выжигая остатки утренней росы. Итан сбежал по каменным ступеням крыльца, и с каждым шагом по шуршащему гравию невидимые тиски в его груди немного разжимались. Здесь, на улице, среди привычных звуков и запахов питомника, ему было куда легче дышать. Горячий летний ветер доносил со стороны пастбищ густой, терпкий аромат конского пота, нагретого дерева и едва уловимый, искрящийся запах озона — верный признак того, что молодняк снова пробует летать.
Питомник встретил его привычным рабочим гулом. В просторных левадах, огороженных не столько массивными жердями, сколько мощными сдерживающими чарами, паслись крылатые исполины. Итан прошел мимо стойл, краем глаза отмечая, как огромные перламутровые крылья одной из кобыл с шелестом рассекают воздух, поднимая тучи золотистой пыли. Это был его мир — честный, требующий физической отдачи, лишенный светских интриг, двусмысленных взглядов и удушающего женского парфюма.
Отца он нашел у дальнего загона. Тот опирался на ограду, с профессиональным прищуром наблюдая за Игнисом — огненно-рыжим жеребенком, который неуклюже, но с задором перебирал длинными ногами, то и дело вскидывая пока еще слабые, покрытые пухом крылья.
— Доброе утро, — Итан подошел ближе, становясь рядом и устремляя взгляд на жеребенка, отчаянно цепляясь за этот островок нормальности. — Я хотел обсудить поставки из Корнуолла. Они задерживают магический овес для кормящих кобыл, и если мы не решим это сегодня…
— Оставь, Итан. Мерлинова борода, какие поставки в такой день? — отец обернулся, и в его глазах блестело добродушное, чуть рассеянное тепло, которое Иветт так мастерски имитировала сегодня утром. Он отмахнулся от слов сына, словно от назойливой мухи. — Работа никуда не денется, а вот Эларис с меня три шкуры спустит, если я пропущу распаковку подарков. К тому же, нашей девочке сегодня исполняется двадцать лет… Как быстро летит время, а?
Прежде чем Итан успел придумать хоть какой-то правдоподобный предлог, чтобы остаться здесь, среди навоза, перьев и понятных проблем, отец сгреб его в охапку и гулко хлопнул по плечу. Точно по тому месту, где под тканью рубашки горели самые глубокие следы от ногтей его «маленькой девочки».
Итан стиснул челюсти так, что скрипнули зубы, чудом подавив рвущийся из горла болезненный рык. Перед глазами на миг вспыхнули белые искры, а по спине прокатилась волна колючего жара.
— Идем, идем. Не будем заставлять наших женщин ждать, — воодушевленно скомандовал отец, разворачиваясь и направляясь обратно к усадьбе.
Итану ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Каждый шаг давался с трудом, словно воздух вдруг стал плотным, как вода. Если по дороге сюда гравий под сапогами пел песню временной свободы, то теперь он хрустел, словно ломающиеся кости. Старинный дом вырастал впереди, отбрасывая на идеальный газон длинную, мрачную тень. В высоких окнах гостиной мелькали силуэты матери и бабушки — судей и палачей в их с Иветт тайном, извращенном процессе.
Он шел за отцом, чувствуя себя приговоренным, которого после неудачной попытки побега конвоируют обратно. Дом надвигался на него, как эшафот. И самым пугающим было то, что там, на этой плахе, его ждала она — его главная погибель и его единственное спасение, ради одного мимолетного взгляда которой он был готов добровольно подставить шею под топор.
Когда они переступили порог гостиной, пространство мгновенно заполнилось густым, раскатистым басом отца. Он бросился к Иветт, сгребая ее в свои медвежьи объятия, и комната, казалось, утонула в потоке смеха, поздравлений и тепла. Итан застыл в дверном проеме, словно невидимая стена отрезала его от этого праздничного великолепия. Он переминался с ноги на ногу, чувствуя себя огромным, неуклюжим и абсолютно чужеродным элементом в этом концентрированном семейном счастье. Ему не было места в этой светлой, правильной картине, где отец с обожанием смотрел на дочь, а мать с гордостью расправляла складки на платье.
Отец с торжественным видом извлек из кармана узкий бархатный футляр и протянул его Иветт. Внутри, на темном шелке, покоился браслет тончайшей гоблинской работы. Темно-синие камни, испещренные искрами золотых прожилок, напоминали осколки ночного неба, пойманные в холодную металлическую вязь. Иветт ахнула, и ее глаза засияли таким искренним, неподдельным восторгом, что у Итана внутри все болезненно сжалось.
— Мы не будем дожидаться вечера с подарками? — сухо спросил он, и его голос прозвучал слишком резко, разбивая хрустальную патоку всеобщего умиления.
— О, брось, Итан, к чему эти условности! — отмахнулся отец, бережно помогая Иветт застегнуть браслет на тонком запястье.
— Ладно, я сейчас вернусь, — глухо бросил Итан, разворачиваясь.
Ему нужно было сбежать. Воздух в гостиной стал невыносимо спертым, и с каждым мгновением, пока Иветт купалась во внимании родных, Итану становилось все страшнее. Он поднимался по лестнице, и тяжелые мысли, как ядовитые путы, оплетали его разум. Она была в своей стихии. Она сияла так ярко, так естественно, что его прошиб холодный пот: а что, если это вовсе не блестящая игра? Что, если этот праздник, эти дорогие безделушки, это возвращение в лоно правильной, аристократичной семьи вдруг пробудили в ней тоску по прежней жизни? По тому миру, из которого ее выдернули, сослав в это захолустье.
Страх сковал горло ледяными пальцами: сейчас она одумается. Посмотрит на все ясными, протрезвевшими глазами и поймет, какую страшную, чудовищную, грязную ошибку совершила, оказавшись в постели собственного брата. Их ночи, полные животной страсти, покажутся ей лишь помутнением рассудка, следствием изоляции и скуки.
С этим парализующим чувством неминуемой потери он вошел в свою комнату. Из самого дальнего, темного угла шкафа он вытащил массивный винтажный чемодан. Он был тяжелым, угловатым, нелепо перевязанным широкой красной лентой, с которой Итан провозился полночи, пытаясь соорудить нечто похожее на приличный бант. И все же, когда он спускался вниз, таща эту ношу, липкий страх отступил, сменившись невероятной, почти мальчишеской гордостью.
Он вошел в гостиную и с громким, глухим стуком водрузил чемодан прямо на ковер перед Иветт. Гул голосов мгновенно стих. Итан поймал ее совершенно недоуменный взгляд, скользнувший от алого банта к его лицу, и не смог сдержать кривой усмешки.
— Загляни внутрь, — бросил он с показной небрежностью.
Он обошел кофейный столик и опустился на широкий подлокотник кресла, в котором сидела Эларис, по-свойски приобнимая мать за плечи. Это был защитный жест, инстинктивная попытка зацепиться за реальность, казаться обычным, хорошим сыном. Но его сердце колотилось где-то у самых ребер, выбивая бешеный, рваный ритм. Он ждал. Ждал с таким лихорадочным нетерпением, с каким Иветт сейчас тянула за концы красной ленты, словно это не он дарил подарок, а ему самому предстояло получить нечто жизненно важное. Кажется, он еще никогда в своей жизни так не нервничал — даже когда впервые взмывал в небо на необъезженном крылатом жеребце.
Щелкнули тугие замки, и крышка чемодана со скрипом откинулась.
Внутри не было ни кружев, ни шелков, ни гоблинского золота. Чемодан был доверху, под самую завязку, наполнен скорлупой яиц оккамии. Чистейшее, хрупкое серебро, отливающее мягким, лунным перламутром в лучах солнца. Невероятно редкий, баснословно дорогой ингредиент для самых сложных зелий, достать который стоило колоссальных трудов. Итан не дарил ей украшения, чтобы она блистала на званых вечерах. Он дарил ей возможность творить ее собственную магию в котлах лаборатории, отчаянно надеясь, что это удержит ее здесь. Удержит ее с ним.
