Нотт лежал, прикрыв глаза, крепко прижимая к себе Альбу. Его пальцы медленно скользили по её спине, осторожно обходя свежие раны, оставленные там его же рукой, будто извиняясь за то, что их причинил. Он прокладывал путь по памяти, избегая болевых точек, позволяя касаниям быть лёгкими, как дыхание. Его удовлетворение этим днём было абсолютным — днем, насыщенным кровью, болью и безудержной страстью. Было слишком много всего, и в особенности секса, дикого, всепоглощающего. Теперь же, когда напряжение покинуло его тело, усталость растекалась по мышцам, словно горячий воск, погружая разум в зыбкие воды полудрёмы.
Связь с реальностью удерживало лишь тепло её тела, ощущение близости, которое заполняло его пустоту. Она была здесь, рядом, и это знание закреплялось в каждом движении. Нотт перехватил её пальцы, что рисовали бессмысленные узоры на его груди, превратившись теперь в шершавую поверхность от её ногтей на его коже, и поднёс их к губам. Он целовал их осторожно, ласково, будто бы осмысленно, привнося в этот жест нечто, что редко бывало ему доступно. Не власть, не ярость, не притязания — только молчаливое: «Я здесь, я с тобой, я твой.»
Он наклонился ближе, целуя её лицо и губы, не как хищник, а как человек, открывающий в себе остатки чего-то мягкого, чего-то, что она вырвала из него своими шепотами, криками и даже мольбами. Каждое прикосновение к её коже наполнялось не звериной одержимостью, а почти болезненной привязанностью. Это был язык, который он выучил только с ней, интуитивный и неумелый, но бесконечно искренний.
Если бы Нотт мог испытывать стыд, то именно он сейчас сжигал бы его изнутри. Он слишком далеко зашёл, почти нарушил баланс, который держал их обоих на грани. Подошёл близко к той линии, где боль превращается в насилие, где наслаждение сменяется отчуждением. Он знал, что не сдержался, слишком увлёкся, и должен был испытывать сожаление. Возможно, он и испытывал, глубоко внутри, в той части себя, которую он давно научился прятать. Но почему-то извинялась Альба, а не он. Её голос был мягким, приглушённым, словно она искренне верила, что вина лежит на ней. Это вызывало лёгкий укол дискомфорта, но вместо слов Нотт просто продолжал её целовать, зная, что этого ей будет достаточно.
Деметриус с неохотой отстранился, позволяя ей встать, покинуть его тёплые, почти собственнические объятия. Он следил за каждым её движением, цепляясь взглядом за каждый изгиб её тела, словно пытаясь удержать её, хотя бы в своей памяти. Пустота, что оставалась после её ухода, вновь накрыла его. Он всё ещё не привык к этому ощущению. Или, возможно, слишком привык к её постоянному присутствию, чтобы мириться с ее отсутствием? Какая, в конце концов, разница... Он не хотел отпускать её. Даже в душ.
Когда она пошатнулась, пытаясь удержать равновесие, он резко сел на кровати. Реакция была инстинктивной, но сопровождалась острым уколом стыда. Похоже, это чувство всё же не было ему полностью чуждо. По крайней мере, когда дело касалось Альбы.
Он хотел было встать, пойти за ней, помочь, коснуться её спины с нежностью, которой она заслуживала, смывая последствия того, что сотворили его собственные руки. Но вместо этого остался сидеть, словно прикованный к месту. Его взгляд упал на её окровавленную спину, и что-то внутри сжалось. В каком чёртовом безумии он это сделал? Он даже смутно помнил, какие именно линии выводили его пальцы. Это был момент полного отключения разума, абсолютного подчинения желаниям, которые он не смог сдержать.
Он хотел показать ей, как сильно любит. Хотел дать ответ на вопрос, который продолжал терзать её. Она хотела знать — он её. Он хотел доказать это.
Я твой.
Ego sum tuus.
Эти слова прозвучали в его сознании, их отголоски эхом раскатились по телу, оставляя за собой холод, который пробирал до костей. Они были истинными, правдивыми, безоговорочными. Но они были не единственными.
В его руках эти слова превратились во что-то большее. Он заключил их в сложное переплетение рун, в которых скрывалось его имя, его род. Знак принадлежности, почти как клеймо. И теперь эти руны жили на её теле, запечатлённые кровью и болью.
Медленно, очень медленно, словно в тумане, Деметриус поднялся с кровати. Его движения были едва осознанными, автоматическими, как будто не он управлял своим телом, а какое-то неведомое чувство вины и усталости. Он нашел палочку на полу, привычно обхватив её пальцами, и с лёгким взмахом уничтожил следы на простынях. Исчезли тёмные пятна крови, отпечатки их сражающейся страсти, едва различимые на фоне тканей. Его рука дрогнула лишь раз — когда в предрассветных сумерках взгляд зацепился за смазанный отпечаток узора с её спины. Этот след, пропитанный их общей болью и истиной, исчез вместе с остальным. Теперь кровать выглядела так, будто ничего и не произошло. Как будто она всегда была холодной и пустой.
Он вернулся обратно, опустился на матрас, но так и не смог найти покоя. Минуты тянулись мучительно долго, словно намеренно оттягивая неизбежный момент. Его слух напрягался, пытаясь уловить звук воды за дверью, шаги, шум её дыхания. Он прислушивался не только к тому, что происходило снаружи, но и к своему телу. Лёгкая дрожь поселилась в самом сердце его существа, как тихое, почти незаметное предупреждение. Горячая волна начинала разливаться изнутри, сначала в груди, потом ниже, касаясь каждого органа. Температура медленно, но верно росла, почти незаметно,если не знать куда смотреть, но Деметриус знал. Может быть, обойдётся?
Когда она вернулась, её ладонь мягко коснулась его лица. Этот жест был тихим, простым, но он почувствовал в нём больше, чем если бы она заговорила. Её прикосновение несло прощение, понимание, и, что важнее всего, принятие. Он невольно подался навстречу, жадно прижимаясь щекой к её ладони, словно только её прикосновение могло удержать его на краю бездны. Он нуждался в этом моменте, в её нежности.
Извини, amore mio, я переступил черту. Слова рождались в мыслях, но оставались невысказанными. Завтра вечером всё вернётся на круги своя. Они вернуться к ней домой, к ним домой, и больше не придётся притворяться, делать вид, что их связывает лишь эта вынужденная поездка и его дела с ее отцом.
Его пальцы коснулись её спины, скользнули по коже, и он замер. Он ожидал привычной гладкости, её неизменной идеальности, но вместо этого наткнулся на тонкий, едва ощутимый рельеф. Узоры. Паутинка шрамов, которая повторяла всё, что он вывел на её коже той ночью. Он отдёрнул руку на долю секунды, затем снова коснулся, с нарастающим удивлением и тревогой.
Альба всегда уничтожала его метки. Безжалостно, почти ритуально стирала их, словно очищая себя от напоминаний об их звериных сражениях. Но не эту. Она решила оставить её. Деметриус знал — она не могла понимать значения этих символов. Но на каком-то глубинном уровне, интуитивно, она должна была чувствовать: это не просто слова, не просто узор. Это было его имя, его род, его сущность. Теперь и её тоже.
Не обошлось. Нотт проваливался в горячечный беспамятный мрак, словно в пучину, из которой не было выхода. Он не помнил следующего утра. Не помнил, просыпался ли вообще, лишь чувствовал, как лихорадка терзала его тело, заволакивая сознание плотным туманом. Сон и реальность переплелись в единое хаотичное полотно, где голоса у изголовья кровати сливались в бессмысленный шум, а вопросы оставались без ответов. Что случилось? Вам не понять.
Он знал, что не смог бы объяснить католикам, что значит откат за ритуал, проведённый в неподходящее время. Это был закон магии, непреложный и жестокий, и Нотт платил за его нарушение в полной мере.
Короткие проблески ясности приносили видение Альбы. Она сидела рядом, тихо, настойчиво, как только она могла. Конечно, это была она — единственный колдомедик в доме, единственный случай, когда Гаэтано позволил бы войти ей в его спальню. Её руки казались ледяными, словно не принадлежали живому человеку, но он понимал: это не она холодна, это его тело горело неестественным жаром, раздираемое внутренним огнём.
Сицилийская жара усиливала диссонанс. Воздух снаружи раскалялся, превращая всё вокруг в печь, но Нотт дрожал под ворохом одеял, пытаясь натянуть их выше. Это было тщетно. Их снова и снова стаскивали, её голос звучал властно и чётко:
— Так ты делаешь только хуже.
Он не сопротивлялся. У него не оставалось на это сил. Горькие зелья лились в горло, одно за другим, оставляя привкус отчаяния. Он знал: ни одно из них не сможет вылечить его. Это не тот случай. Это не о зельях. Его тело должно либо справиться с этой горячкой, либо...
Он даже думать не хотел об альтернативе.
Аппарировать он был не в состоянии. Он бы не добрался даже до Британии, даже с помощью эльфа или порт-ключа. Новый Орлеан казался недосягаемым. Нотт даже не помнил, вставал ли он с кровати, доходил ли до уборной. Это не могло быть правдой — он бы не допустил такого. Его гордость, его чистокровное достоинство требовали объяснений. Но он не знал. Всё стерлось, оставив лишь размытые образы и боль.
Сейчас всё зависело только от его тела. Сможет ли оно выдержать эту пытку?
Альба ушла через три дня. Она вернулась домой. В их дом. Деметриус не возражал, хотя внутри всё обожгло глухой болью. Он знал, что она не может больше пропускать работу, не может оправдываться перед семьёй, почему отказывается уходить без него. Он понял. Понял, но это не облегчило прощание. Всё хорошо, cara, иди.
Ещё через день до него начали доноситься обрывки голосов, среди которых ему показалось он слышал голос Августины. Чёрт знает как и где её нашли Маркетти, но каким-то образом ей удалось появиться здесь. Этого Нотт точно не хотел. Видеть её в любом состоянии было мучением, особенно в лихорадочном бреду, ведь они оба знали, что их брак — лишь пустая формальность. Но кто из сицилийцев мог это понять? Для них всё выглядело иначе: заботливая жена пришла ухаживать за своим больным мужем. Деметриус едва сдерживал раздражение, не имея сил высказать протест.
Прошло ещё два дня. Лихорадка начала отступать, оставив его тело измотанным, словно после битвы. Боль всё ещё ломала мышцы, выворачивала суставы. Иногда казалось, что даже кости горят. В такие моменты он пытался успокоить себя, вспоминая слова Альбы. Кости болеть не могут, в них нет нервных окончаний, говорила она когда-то. Или это касалось только черепа? Он не был уверен. И это не имело значения.
Зеркало рядом с кроватью стало его врагом. Он не хотел смотреть на своё отражение, но не мог избежать случайных взглядов. Высокие скулы теперь казались болезненно заострёнными, под глазами залегли глубокие тени, кожа выглядела серой, неестественно тусклой. Он больше походил на призрак, чем на человека.
Его тело исхудало настолько, что собственные ребра напоминали клетки в тюрьме, плотно обтянутые кожей. Какой уж тут герой любовных романов? Он выглядел так, будто вернулся с того света, и едва ли мог стать объектом чьего-то влечения. Может и хорошо, что Альба все же ушла. Он не был готов предстать перед ней в таком виде.
Но всё же в глубине души Деметриус знал: Альба видела его не таким. Она знала его настоящего, того, кто скрывался за этой оболочкой. Это знание, хоть и не приносило полного утешения, всё-таки давало надежду.
Августина, да, ему не показалось. Она действительно была здесь. И не просто пришла, а заявила, что собирается увезти его домой. В Новый Орлеан. Хорошо, что к этому моменту у Деметриуса появились силы возразить.
— Нет, — произнёс он твёрдо, хоть голос ещё дрожал от слабости. — Новый Орлеан мне не поможет. Отдых мне не поможет.
Ему нужна была не забота жены, не смена обстановки, а нечто куда более фундаментальное. Ему нужна была его родовая магия. И для этого он должен был вернуться в родовое поместье. К Танатосу.
Как бы Деметриус ни хотел избежать встречи с братом, он знал, что это был единственный способ.
Танатосу понадобился всего один взгляд, чтобы всё понять. Никаких вопросов, никаких долгих разговоров. Старший брат молча кивнул, предоставив младшему комнату, где тот провёл ещё три дня. Беспамятство чередовалось с короткими периодами осознания, но именно здесь, в стенах поместья, среди концентрированной родовой магии, Деметриус начал постепенно приходить в себя.
На четвёртый день, собравшись с силами, он направился в кабинет Танатоса.
Брат встретил его без особого энтузиазма, продолжая писать что-то за своим массивным столом. Лишь краем глаза скользнул по Деметриусу, словно оценивая, стоит ли вообще обращать внимание.
— Ну и где ты так накосячил?
Вопрос прозвучал резко и прямолинейно, без всяких предисловий. Никаких “рад видеть, брат” или “хорошо, что ты жив”. Только требование ответа.
— Провёл ритуальную помолвку... В ее родовом имении, — отозвался Деметриус с беззаботным видом, пожав плечами, словно обсуждал обычный выбор вина на ужин.
Танатос поднял голову, отложив перо, и уставился на него тяжёлым взглядом. Тишина в комнате стала почти осязаемой, воздух словно сгустился от напряжения.
— Ты идиот, Деметриус.
— Да, — коротко согласился Нотт со старшим братом.
Идиот. Бессмысленно спорить с очевидным. Но идиот счастливый, и это было невозможно скрыть. На губах Деметриуса медленно расплывалась довольная, почти мальчишеская улыбка, придавая его осунувшемуся лицу неожиданное выражение.
